Я на минуту заколебался.

- Что толку стараться, невозможно дышать и не любить, - сказал я ему. - Тебя или кого другого - какая разница.

Сирены у датской "скорой помощи" не такие душераздирающие, как у нашей. Может, потому, что в Дании не так больно, и потому не надо так сильно орать.

В больнице мне дали вполне приличную комнату, и Тонтон-Макут заплатил за три месяца вперед, чтобы не думать обо мне каждый месяц.

Я знаю: прочитав эти строки, он скажет, что я сволочь. Эта мысль для меня невыносима, поэтому прошу вас покрепче ее запомнить. Так легче выносить других.

Меня очень любезно принял доктор Христиансен, русый великан с русой бородой геолога, у которого нет ни времени, ни бритвы.

Я очень люблю датчан из-за викингов. Они им вроде бы и не предки, у них нет ничего общего, и, значит, датчане могут спокойно ими гордиться.

Мы поговорили про викингов, потому что для психиатров все темы хороши.

- Знаете, - сказал он мне, - викинги, мореплаватели и первооткрыватели Америки - это аллегория, миф. Настоящие викинги бороздят моря страха и открывают новые земли. Вы, Рудольф, - викинг.

Он называл меня Рудольфом, потому что уже со мной познакомился.

- А что еще такого стоящего нужно открыть?

- Единственно возможные ответы - это вопросы, Морис. Вопросы - вот настоящие викинги. А ответы - это песни, которые викинги поют друг другу в пути, чтобы не падать духом.

Он приказал выдать мне разных письменных принадлежностей. И никаких лекарств. Никаких процедур. Только письменные принадлежности.

Вечером Тонтон навестил меня в моей палате. Я был у него на совести. Не знаю, в чем там он себя упрекает. Раз он говорит, что не зачинал меня, значит, не обязан быть хорошим отцом.

- Надо было мне убедить тебя в двадцать лет заняться медициной. Но я думал, ты неспособен на семь лет усидчивости. Жаль.

- Неважно. Я говорю, что хотел быть врачом не в смысле "лечить больных". А чтобы все стало яснее. Анализы. Биология, генетика и все такое прочее, Знать, откуда что пошло.